- 1548 Просмотров
- Обсудить
2
О воробьюшенька моей печали! –
С кем она ку-ку, меж грудей нежа
Да клевать давая страсть как пылко,
А ему бы только вертеть шеей,
Ты куда, куда спешишь, глупый,
На жаровне разве избежать жара? –
Видно моя радость (не скажу боле)
Хочет да хохочет да вовсе не может...
Лишь с воробьюшею ей осталось
Попусту тешить скорбную душу.
3
О рыдай, Венера, и с нею Аморы,
Плачьте все благовоспитанные люди,
У моей подруги воробей скончался –
Помер у моей девицы воробьюша,
Коего она нежно обожала,
Как зеницу ока. Как девочку мама.
Знал и воробеюшка мою девицу:
Только на владычицу весело пищал он,
Прозрачного меда пчелиного слаще
Скакал он по нежной по ее утробе.
А ныне ушел он в то мрачное место,
Откуда никто никогда не вернется.
То мрачное место зовется пастью
Ада, что воробьюшеньку милого слопал,
Бедного нашего съел воробьюшу.
О злобный рок! О воробьюнишка-пташка!
Из-за горькой судьбы твоей печальной
У красотки веки алые раздуло.
10
Вар меня познакомил со своею девицей.
Я как-то зашел к ним из любопытства –
Поблядушка, конечно, но мне показалось,
Собой недурна и не без воспитанья,
Городская девушка. Мы поболтали,
Я рассказал, как в Вифинию съездил
Да без толку – пустое времяпрепровожденье.
Спрашивает: «А что руководство?»
«Да не руководство, – я в ответ, – а рукоблудство,
Претор – ему только чтоб теребили, а свита
Немногим лучше. Всё говорит: У нас важное дело.
А какое дело? Чем оно важное? Мы ж свои люди.
Ну как так можно!» Снова спрашивает:
«А бурлаков-то, носильщиков этих хотя бы вывез?
Знаешь, говорят, они в Вифинии в моде».
Тут мне присвистнуть, пыль в глаза пустить захотелось:
«Мужиков-бурлаков? Да уж конечно,
Этих-то вывез, рослые парни,
Сильные руки, крепкие ноги,
Как на подбор, все – говорю – восемь,
Хоть и бедна провинция, но обзавелся».
И тут она, не сходя с места: «Слушай, Катулл,
Одолжи бурлаков. Видишь ли, мне к Серапису надо
На пару дней, хочу, чтоб к храму с комфортом
Они меня поднесли на носилках».
Ну что тут скажешь? «Слушай, красавица,
Эти ребята, собственно говоря, не мои,
Гай Кинна купил их, дружок мой старинный,
Так что они-то, хоть не мои, однако же как бы
Вроде того что мои, но все же не очень».
Вот такими словами я еле-еле отговорился,
Сгладил неловкость, попрощался и к дому
Двинул. Ну до чего же бесстыжая баба!
На минуту расслабиться не позволит.
12
О Азиний, Ослуша Маррукинский,
Что нечестно поигрываешь левой?
Ты тряпье у товарищей таскаешь
И салфетки хозяйские уносишь.
Это даже вовсе неприлично,
Если ты меня не хочешь слушать,
Так спроси у брата-Поллиона:
Он бы рад уплатить, чтобы не слышать,
Как ворует вороватый братец,
Хоть талант – вот то-то суета-то...
Деньги – что? И разве дело в деньгах?
И не думай – дело вовсе не в деньгах тут.
Отдавай платочек сетабийский,
Отдавай испанскую тряпицу –
Дар Верания и дар Фабулла:
Носом дунешь – сразу вспоминаешь
Вераньолу моего с Фабуллом.
16
Кто смеет устами, сумеет и задом,
Премерзкий Аврелий и Фурий прескверный!
Вы из-за строчечек малопристойных
Хотите считать меня нежным повесой?
Да будет высокое имя поэта
Чисто. Иное – веселые строки
Стишков, в которых и пряность и прелесть.
Они так нежны, так малопристойны,
Что не юнца – волосатого дядьку,
Коего круп шевелиться не в силах,
Скорее всего доведут до чесотки.
А вам, ошалевшим от целований
И возлежаний, меня ли хулить-то?
Кто смеет устами, сумеет и задом!
21
Что ты ходишь блудно,
Бедный мой Аврелий?
Чувствуешь ли голод?
Или, может, жажду?
Вижу, хочешь слиться
Ты с моим любимым –
Слиться и ссосаться,
Просто присосаться.
Оттого и голод,
Оттого и жажда,
Оттого я вижу:
Видно, будет тоже
Мальчик голодать мой.
23
Нет у тебя, Фурий, ни ларя, ни лара,
Нет блохи, нет клопа, ни огня нет, ни дыма.
Правда, есть тятя с половиною, коих
Зубы кремень глодать и дробить могут.
Как привольно жить с этаким папой
И с колодой, влюбленной в такого вот папу!
Не чудо ведь – все вы на диво здравы
И варит брюхо, чтоб жить без страха
Поджога, подкопа иль, скажем, обвала
Да дел коварных: угрозы отравы
И прочих тягостных испытаний.
Теперь тела ваши копыта крепче,
Тверже рога от засухи вечной,
Бескормицы-глада и жара и хлада,
Так в чём же дело и чем тебе плохо?
У вас во рту все высохли слюни,
Слезы в глазах и в ноздрях возгри,
Слизи нет в легких и мокроты мокрой,
Очко твое чище столовой солонки,
Гадишь ты в год раз десять, не чаще,
Окостенелым сухим горохом,
В руку бери – следа не увидишь,
Три о ладонь – не испачкаешь пальца.
Так что всё, Фурий, с тобою в порядке,
Все процветают и это не мало!
Только ты мелочь прекрати клянчить,
Брось, перестань, и так тебе хватит.
25
Педрила Талл, пухлый как пух крольчачий,
Как сеть паучья провислый, висячий
Как старца елдак, как мозг гуся щуплый,
И ты же, Талл, алчней свирепого шквала,
Чуть зазевается кто по пьянке, –
Отдай халат мой, который спер ты,
Да шарф, да шлепанцы – расписное диво
Из дальних стран, где дед не бывал твой.
А не вернешь, так я разрисую
Бока твои дряблые – берегись и бойся –
Кнутом, и наглую харю расквашу,
И станешь сам ты, словно в шторм судно,
Что носит в волнах неистовый ветер.
26
Не под зюйд-вестом и не под норд-остом,
Не под Фавонием, не под Бореем,
Нет, под-заложен мой сельский домишко,
Фурий, за тысяч за двести пятнадцать:
Просто страх, как пагубно дует.
32
Милая ты моя Ипситилла,
Моя нежнейшая, моя прелестная,
Хочешь, зайду к тебе пополудни?
Только смотри, чтоб дверь кто не запер,
Да и сама сиди себе дома,
Никуда не ходи, а смотри в окошко.
Мы с тобой трахнемся девятикратно,
Об этом тебя умоляю всем сердцем
Трепетным и прошу душою,
А не то – понаделаю дыр я
Как в плаще, так и в поддёвке.
37
В похабной пивной вашей грязной компании,
За номером девять от околпаченной двойни,
С блядьми, с блядями (не вам одним ли?),
Где вся ваша кодла трясет мудями,
Смердит козлом да не оттуда ль?
Сидят рядами – две сотни иль сотня,
Но сотне или хотя бы двумстам вам –
Всем вам отсосать разве не дам я?
Да двери пивной размалюю херами,
Так, чтоб даже своих не узнать бы,
А все из-за милой, которая смылась
И там теперь с вами, о любви забывая,
Проводит время поочередно,
А то и разом. Ну что ж, тем хуже
Пусть будет ей же. А вы гнусь, мерзавцы,
Гнилая мелочь, все вы подонки,
И ты, волосан кельтиберийский,
Из самого кроличьего выскочил края,
Егнатий, козел с густой бородищей,
Который мочой трет испанскую челюсть.
38
Тяжко бедному Катуллу, Корнифиций,
Ей Геракл, тяжко-тяжело мне,
Ей скажу, как плохо мне, о боги!
Даже ты меня не утешаешь,
А к кому тогда и обратиться?
Даже ты ни слова не напишешь,
Я сержусь, но может быть утешишь
Ты меня слезливым Симонидом?
56
Смех да и только! Ну и веселье!
Право, Катон, откровеннейший хохот,
Сплошные улыбки Катону с Катуллом.
Слушай, такой вот случай забавный:
Иду и вижу – юнец с девицей
Пилятся – тут я (хихикнет богиня)
Крепкий стимул всадил заодно к ним.
77
Руф, ты меня обманул своим дружеским расположеньем.
Что говорю – обманул? Просто свирепо надул.
Ловко подполз словно пакостный гад ядовитый,
Все дорогое сожрал – ах и увы, увы и ах.
Ядом утробу прожег, этой вредной отравой –
Дружба, выходит, твоя косит, как черная смерть.
82
Квинтий, раз хочешь в глазах ты быть дорог Катуллу,
И если дорог тебе твой замечательный глаз,
И если знаешь ты тоже всех глаз что дороже,
Не отбивай у меня то, что дороже чем глаз.
85
Возненавидев, люблю. Спросишь – что за безумство? Не знаю.
Чувствую лишь, что этой весь я истерзан пыткой.
98
Все, что о тебе можно сказать, о протухлый Виктий,
Будет, как сам говоришь ты, многословно и глупо.
Ты языком ведь можешь, если захочешь пользы,
Вылизать зад или просто сыромятную обувь.
А если желаешь зла нам, молви одно лишь слово,
И все мы тут же исчезнем от этой причины малой.
103
Верни мне, пожалуйста, деньги, десять сестерциев, Силон,
И навсегда останься свирепым и неукротимым.
Если же любишь деньги, можешь остаться в своднях,
Но не зовись тогда уж свирепым и неукротимым.
108
Тебя казнят, Коминий, нет никакого сомненья
В том, что погибнешь ты гнусной, позорной смертью.
Старец, не сомневайся, это судьба. Вначале
Лживый язык твой подлый – им гриф завладеет алчный,
Выклюет мерзкое око мрачный, жестокий ворон,
Кишки растащат собаки, волк – все прочие части.
113
В первый раз в консулы вышел Помпей –
Двое лежали с Муцилией, Цинна.
Стал во второй, а плоды урожайного блуда
Сразу из каждого выросли в тысячу раз.
115
Есть у нашего Уда тридцать гектаров луга,
Сорок гектаров поля, прочее – морские волны.
Все это превосходит богатства старого Креза,
У которого было больше, чем воображаешь.
Там вольные вечные волны, леса и поля с лугами
Тянутся к гипербореям до самого Океана.
Все это величаво, сверх естества огромно,
Правит не человек там, но ужасающий Уд.
Вольный перевод с латинского: Анри Волохонский
Будь-те первым, поделитесь мнением с остальными.